EliasKirsche.com

Под дождем. Ностальгические фрагменты

Posted by on Jun 26 2013, in Kurzgeschichten, Russisches

I.

Какая красота:
дождь идёт,
Я одна, на тротуарах пузыри.
Я считаю их,
я не знаю вас
Больше

(Земфира)

* Как Вас зовут? Откуда Вы? Чем занимаетесь? Самые простые вопросы всегда казались ему самыми сложными. Три вопроса, на которые у него никогда не было и нет ответа, три вопроса, наиболее часто задаваемые среди людей. Чем больше проходило времени, чем больше он менял стран, женщин и занятий, тем сложнее было отвечать. Оказавшись в небольшом городе на озере, он решил избегать вопросов. Это не составляло труда, он ни с кем не знакомился и не предпринимал ничего, что могло бы возбудить интерес к его персоне. Постепенно, очень медленно, он отвыкал задавать вопросы самому себе.

* Вопросительные знаки обращались вовнутрь, слова растворялись. Он начал курить сигариллы и играть с двумя случайными приятелями в преферанс. Однажды вечером в среду, разглядывая очередную комбинацию карт, он почувствовал боль в районе позвоночника, первый симптом. С того момента его беспокоила спинная невралгия. Где-то и когда-то он читал, что выпадение позвонка может являться признаком вытеснения. Он страдал.

* Дождь начался нежданно. Он давно позабыл, какой тогда был день недели, и точную дату он тоже не мог вспомнить. Почему-то сперва он не придал значения затяжному дождю, да и мало что его предвещало.

Была весна. По дороге из конторы домой он мельком заметил несколько зарниц. Проходя мимо озера, задержался на несколько секунд, чтобы рассмотреть черную ласточку, медленно парившую над темно-серой водной гладью. Поверхность воды казалось шершавой и тяжелой, подобно огромной свинцовой плите. Когда неожиданно налетел ветер и небо вдруг затянулось облаками, он поторопился, опасаясь града. Он шагал широкими шагами вдоль чугунной ограды канала, бессознательно глядя себе под ноги, погрузившись в туманные мысли о прошедшем дне. На входе в подъезд его настигли первые холодные капли. Он поднялся на лифте на последний этаж и тихо отворил дверь в квартиру.

* В тот вечер дул штормовой ветер и падал град величиной с грецкий орех. Он никогда прежде не наблюдал кусков льда столь внушительных размеров, громко барабанящих в оконные стекла. Вдруг одно из соседних окон разбилось вдребезги, а высокий старый тополь в сквере на противоположной стороне улицы оглушительно треснул. Теперь великан лежал на земле. Он замер.

* В комнату вошла она и положила мягкие ладони ему на плечи. Около часа назад она забрала старшую дочь из школы. Они переоделись в сухую одежду и теперь втроем стояли перед окном. Вместе, затаив дыхание, семья наблюдала грозу, прислушивались к свирепым раскатам грома. Он обернулся. Младшая дочь пряталась в своей постели, видно подумав, что падают бомбы. Генетическая память ребенка ассоциировала гром с войной. Напуганная, скрюченная, боясь военных самолетов и взрывов, она лежала, отвернувшись к стене. Девочка тихонько всхлипывала, закутавшись в плед и зарывшись головой в подушку. Удивлялась ли она тому, что взрослые молча наблюдали за бомбежкой, вместо того чтобы укрыться? Никто почему-то не спешил успокоить дите. Быть может, из-за грозы ее плача не было слышно.

* Ливень потихоньку утихал, но не прекращался, и они принялись за свои обычные дела. Он слышал ее, хлопочущую на кухне, и сам пошел помогать готовить ужин. Помидоры, моцарелла, базилик, желто-зеленое оливковое масло — салат этот навевал воспоминания о солнечной стране, какой ее видят невинные дети и туристы. А главное блюдо, пряная форель, которую они собрались запечь в духовке, вызывала у него воспоминания совершенно иного толка. То была память о городе на воде. Во влажной Венеции, пропитанной ветхостью, отчужденностью и декадансом, он бывал только один раз. Не сказать, что ему удалось полюбить Венецию. Однако, именно там, он в первый и в последний раз в жизни почувствовал себя на родине.

* За столом он мало говорил, иногда поглядывая в окно. В теле ощущалась обычная вечерняя сонливость, смешанная после ужина с отягощающим чувством сытости. Внимание его было рассеянным. Неспешно расспрашивая старшую дочь об оценках в школе, он смотрел сквозь взгляд ее зеленых глаз и не слышал ответов. Побаливала голова. Он поспешил отправиться ко сну, сославшись на недомогание и усталость.

* Проснувшись затемно, он отправился в контору. Надев черный дождевик поверх строгого серого костюма, он захватил с собой зонт: за окном по- прежнему моросил мелкий дождь. Сидя за компьютером, безуспешно пытаясь сконцентрироваться на работе, он несколько раз переводил взгляд с монитора на часы с маятником, неспешно тикающие слева. Его взгляд скользил от монитора через циферблат к окну. Он наблюдал за солнцем, ненадолго пробившимся сквозь облака, и за водой, падающей с неба, озаренной небесным сиянием. Картина эта представлялась ему хотя и двусмысленной, и противоречивой, однако, довольно живописной. Блики, играющие на темно-зеленых листьях деревьев, отражались в лужах, искрились ярким блеском, подобным российской платине. Световые рефлексы нашептывали ностальгические мысли. Он поспешил отстранить их, снова уставившись на маятник, с каждым колебанием мерно сокращающий его жизнь в однообразно-монотонном ритме. Коллеги молчали почти весь день, что было им в общем не свойственно. Тишина оставляла его беспристрастным. Молчание не угнетало, напротив: Он чувствовал себя растроганно-удовлетворенным, вернувшись пораньше домой и обронив за ужином пару добрых слов.

* На четвертый день горожане обеспокоились. По сообщениям синоптиков ливень за эти дни ни на минуту не прекращался. Пожилой сосед, которого он в ожидании лифта встретил на лестничной площадке, пожаловался на то, что ему приходится каждый день мыть машину. «Да, весьма жаль…» – протянул он в ответ, зевая и придерживая старику дверь. Горбатый консьерж, которого он мельком заметил на лестнице, вызывал жалость. На улице дворники с водоуборочными агрегатами в темпе улиток двигались вдоль канала. Их глаза за влажными стеклами очков казались еще печальнее и смиреннее чем обычно. В тот день, вернувшись со службы, он застал ее за отчитыванием дочерей, так как те опять промочили ноги. Девочки стояли, потупив взор, будто явившись с повинной. Сцена показалась ему бессмысленной. Протянув дочкам сухие гольфы, он нежно обнял ее за талию, подавая знак о необходимости сбавить тон: «Четыре дня дождливой, унылой погоды и насквозь промокшие ноги, пусть даже и с последующей простудой, – все это ведь не худшее, что может случиться в их жизни?» Она шумно вздохнула. Риторический вопрос не требовал ответа. Он был прав.

* Как ни странно, более других обеспокоенными казались дети. Девочки кричали во сне, им снилось цунами, а проснувшись, они тосковали по вниманию и ласке. День ото дня они попеременно спрашивали его: «Папа, когда кончится дождь?» Он отвечал: «Не знаю…» – невыразительно, озабоченно, слегка отстраненно. Эта неизменная, печальная неопределенность его ответа, казалось, не давала детям покоя. Тогда они обращались с тем же вопросом к матери. Та делала все возможное, чтобы отвлечь дочерей от погоды и силилась перевести разговор на другую тему. На протяжении всей следующей недели, когда ливень все еще не перестал, даже ей это удавалось с большим трудом. Однако, к третьей неделе напор дочерей ослабел. Их вопросы звучали теперь тихо, не навязчиво, будто в унисон дождю. К тому времени и тот начал стихать, к всеобщей радости горожан, которые опасались наводнения. Уровень воды в озере грозил достичь критической отметки.

* Необычайно яркое солнце посреди дождя, выглянувшее ни с того ни с сего на тридцатый день, казалось неестественным, необыкновенным явлением. Кажется, это был выходной, воскресенье, дождь почти совсем иссяк. Люди впервые за долгое время вышли на улицы без головных уборов и зонтов, ставших привычными. Соседи готовились отпраздновать конец дождя, который они воспринимали как затянувшийся и потому жестокий стихийный каприз. Прозрачные и тонкие струйки воды, капающей с крыш, представлялись ему в тот момент что божья благодать, а люди были уверены – дождь вот-вот перестанет и скоро все снова станет по- прежнему. Мужчины по такому случаю направились в киоски и возвращались с пакетами наперевес. Внутри было шампанское или вино для женщин и сладости для малышей. Некоторые тут же откупорили бутылки и произнесли торжественный тост, будто бы написанный, застывший штампом у всех на устах: «За прекращение дождя». Почему-то никто из соседей, кроме, пожалуй, его одного, не был настроен скептически. Он же, хоть и купил шампанское, решил откупорить свою бутылку только после того, как упадет последняя капля и он успеет сосчитать до десяти. Но капли, хотя и очень редкие, продолжали падать медлительной, завораживающей чередой.

* Странное сочетание солнца и дождя долго занимало его мысли. Логика климата и погоды, иррациональная логика самой природы, а не только предвосхищение, его интуиция или внутренний голос, говорили в пользу того, что дождь в следующее мгновение закончится. Неужели, да? Но, отнюдь! Дождь лишь поутих. Теплое, нежданно яркое солнце продолжало светить, как этого от него ожидалось в разгаре мая, и толпы людей, фланирующие по улицам, шумели и смеялись, предаваясь утехам весны. Молодые люди говорили громче обычного, с нарочитой веселостью глядя на солнце, не боясь ослепнуть. Они предпринимали все возможное и невозможное чтобы развлечь своих подруг. Некоторые дарили им малиновые воздушные шары, другие – шоколадное мороженое и музыкальные открытки. Один маленький мальчик прыгал так высоко, как только мог, при этом размахивая руками. Так он пытался поймать солнце. Подружка мальчика пускала мыльные пузыри. Он отвернулся. Это зрелище, его сентиментальный и утрированный оптимистичный привкус, показалось ему чересчур слащавым.

II.

Прошел тот же день.
(М. Бланшо)

* Он потонул в воспоминаниях. Солнце, нагло светившее в небе, пока повсюду моросил непрекращающийся дождь, находилось в какой-то связи со странной витальностью горожан. Он увидел себя слушателем концерта клезмер в еврейском квартале. Ребенком он случайно услыхал музыку, стоя на грязной улице перед лежащей в руинах синагогой. Случилось это в год блокады Л. Трупы умерших от голода людей и собак были свалены в кучу в центре полуразрушенного квартала, а музыка, одновременно грустная и веселая, навсегда сохранилась в его памяти. Мелодия вторила дождю, ритм был точно такой же. Может, то была лишь галлюцинация? Как бы то ни было, солнце и дождь являлись парадоксом par excellence. который казался таким же «реальным», как его прошлое.

* Он оцепенело смотрел в даль, сидя на гранитном парапете набережной. Дети беззаботно играли под дождем. Только сейчас он заметил ее прикосновение, не такое нежное, как прежде. Теперь оно ощущалось крепче и требовательнее, будто она искала себе опору в молчаливом присутствии его тела. Она склонила голову на его плечо и с вечным спокойствием сфинкса глядела в небо, почти безоблачное. Почти.

* Неопределенность длилась долго, около трех часов. Часы, для многих наполненные безмолвным ожиданием и надеждой, медленно таящей по ходу движения минутной стрелки. Затем небо снова затянулось облаками и дождь опять усилился, запев свой прежний мотив. Медленно волочась вдоль по набережной, глядя себе под ноги на нечеткие круги, расходящиеся в лужах, люди с нескрываемым унынием возвращались к своим домам, вещам и делам. Завтра предстояло отправляться на службу, захватив с собой поношенные зонты. Ему подумалось, что только их производители радуются резко взлетевшему спросу, когда он вдруг заметил слезы, навернувшиеся на глаза старшей дочери. Девочка поспешила уткнуться лицом в мокрый глянцевый журнал в надежде скрыть от родителей свой спонтанный порыв. Слишком поздно, мать тоже заметила ее плач. Соседские мальчики, напротив, казались озлобленными. Не зная, как еще выразить свою досаду, они кидали в озеро тяжелые булыжники, хаотично раскиданные вдоль дороги. Они производили много брызг и шума. На этом детский протест против силы стихии заканчивался. Нелепая, абсурдная конфронтация постепенно растворялась, в конце концов сойдя на нет. Следующим утром все вернулось на круги своя.

* На семидесятый день, когда дождь все еще лил не прекращаясь, об этом передали по радио, телевидению и написали в газетах. Журналистам от века требовалась сенсация, и затянувшиеся осадки являлись таковой, хотя ни для кого из горожан репортаж не показался новостью. В настроении людей тогда еще сквозили нотки приподнятости, ведь семьдесят дождливых дней являлись из ряда вон выходящим явлением, привнесшим элемент новизны в их рутинную, провинциальную суету. Но в общем дождь, конечно, навевал на них смуту и тоску. При этом почти никто все еще не принимал погоду всерьез. «День-другой, и все прекратится,» – думали горожане. Не смотря на сообщения погодной службы о самом долгом непрерывном дожде за последние полтора столетия, никто в городе не сомневался в непостоянстве этого явления. Вспоминали кольцо царя Соломона, на котором, если верить легенде, была гравировка «Все проходит».

* Чем дольше, однако, шел дождь, тем слабее теплилась надежда не его прекращение. Краткие всплески таковой, когда дождь почти утихал, еще ощущались то здесь, то там. Но, месяцы спустя, даже последние оптимисты распознали, что это всего лишь игра, надменный блеф погоды. Люди пытались использовать краткие часы ясности для прогулок, они старались в редкую солнечную погоду набраться сил, но полного прекращения дождя горожане больше не ожидали. К хорошему привыкаешь быстро, к плохому – медленно. Со временем привыкаешь ко всему. К вечному дождю – и подавно.

* «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…» – жужжал в голове вырванный откуда-то пасторальный стих. Лично для него с дождем de facto не так уж многое изменилось. Все шло своим чередом. Жена, дети, контора, хорошие книги по вечерам, сауна по субботам и преферанс по средам и воскресеньям. Он умел находить в жизни под дождем приятные моменты. Ночью ему лучше спалось, а заниматься любовью под дождем оказалось даже романтично. Купание в озере теперь превратилось в ритуал вездесущей влажности. В любую погоду вода везде – вокруг него, сверху, снизу…

* Феномен дождя в его равномерном постоянстве в долгосрочной перспективе не столько удручал, сколько скорее настораживал, временами даже разжигая какую-то страсть, вроде любопытства. Он внимательно прислушивался к дождю. Любопытство он, впрочем, не спешил удовлетворить. Иногда, посреди рабочего дня, задумчиво глядя в окно, он задавался старыми и новыми, почти философскими вопросами, начинающимися с «почему?» Почему именно в этом городе на озере? Почему весной? Почему дождь идет для него как для мужчины? Почему для нее как для женщины? И почему более всех остальных непрерывным дождем озабочены дети?

* В подвешенно-дождливом состоянии немого вопрошания прошли четыре года. Все это время он шесть дней в неделю ходил в контору, пялился на стенные часы и избегал любого взгляда молодых рыжеволосых девиц. Если он их встречал, то глядел вниз, и никогда прямо в глаза. Он поступал так осознанно, стараясь любой ценой не ворошить прошлое, старательно избегая любого воспоминания о том, что происходило с ним после блокады Л., прежде чем зарядил этот странный дождь. И все же, его взгляд неминуемо задерживался на белых лилиях в саду, таких же, как на балконе у К. В парфюмерном отделе универмага он украдкой улавливал аромат духов hypnotic poison, ее любимых духов. А по ночам ему иногда снились ее влажные губы. Это не навязчивое возвращение тяготило его чувствительную душу, в общем склонную к жизни здесь и сейчас.

* Три самые сложные вопроса снова вышли на передний план. «Откуда Вы?» спрашивали его все: клиенты, коллеги, знакомые и незнакомые. Эти допросы, как маленькие укусы назойливых, ядовитых насекомых, ежедневно подталкивали его к самоистязанию. «Я из Йони» – взял он за правило отвечать, как бы отмахиваясь от вопроса. Однако, он тут же подвергался расспросам о том, где именно находится этот город. «Звучит как нечто японское…» – шептали женщины, заинтересованно-мечтательно и загадочно заглядывая ему в глаза, будто бы желая соблазнить его на что-то потаенное или запретное, или попросту заманить в постель. «Это в Тироли, да?» «Или все же в Тоскане?» – спрашивали пожилые мужчины, наивно, однако вполне серьезно, как малые дети. Большинству людей было невдомек, что «Йони» на санскрите означает «влагалище». Они не знали, что страны, в которой он родился, больше не существует.

Политические обстоятельства сложились так, что его родина, когда-то занимавшая почти четверть земного шара, довольно внезапно, за одну ночь была заживо заколота и разделана на части, как гордый, но беспомощный петух. Он мог бы рассказать своим клиентам из конторы о дюжине похотливых мясников, которые, как пелось в одной из песен тех времен, «выпили море пива, слопали горы сала, трахнули целый город», и которым все еще было мало. Он мог бы рассказать коллегам о мужчинах в военной униформе, источающих зловонный запах пота и чеснока, которые, «когда надвигается буря, смотрят, где лучше расставить кресла, чтобы видеть, как атлантический смерч крутит нам руки и вырвет нам чресла». Сегодня, спустя х лет, он мог бы догола раздеться перед знакомыми и незнакомцами и предъявить им следы, которые остались у него внизу живота после многих лет «профессионального стажа». Ему ничего не стоило бы, совсем ничего, показаться обнаженным этим людям, задающим стандартные вопросы. Он мог бы им подчиниться, отдаться допросу, на котором им позволено было бы расспросить его обо всем, буквально обо всем, что их столь животрепещуще интересовало. Он мог бы подробно рассказать им о том, чем он занимался и занимается, и откуда он, и как его по-настоящему зовут. Он подавил бы свою врожденную стыдливость, выкинул бы за борт нормы и предрассудки, сломал бы стереотипы, показался бы независимым и раскрепощенным, лишь бы только вопрошающие могли удивиться и сделать вид, будто не видят его, обнаженного. И все же, они видели бы, и, даже больше: они никогда не забыли бы того, что видели. Как пелось все в той же песне, «Их мысли заполнит твое тело!» – думал он и приказывал сам себе: «Давай же, разденься, сейчас же!»

* Но, нет, он должен был собраться, просто собраться, дышать ровно, спокойно, сконцентрироваться на звуках, доносящихся с улицы, на дожде, моросящем за окном, на звоне тяжелых капель по жестяной крыше. Ведь не мог же он всем этим людям прямо в лицо заявить, что он родом из влагалища, даже если этот неоспоримый факт вполне соответствовал истине, и даже если он вообще-то привык называть вещи, и прежде всего органы, их именами. И вот, тогда он отвечал им, показательно невозмутимо: «Ах, Йони… Йони находится у матери. Внизу живота.»

III.

Мы-то вдвоем это знаем.
(М. Бланшо)

* Как-то раз после воскресной сауны он вдруг увидел молнию, – неожиданно, средь белого дня. Он догадывался, что это знак свыше, который он, однако, был не в состоянии истолковать даже отдаленно. Неизвестная сила приоткрыла в нем двери и окна, ощущение это было необычным, и он надеялся, что вскоре приобретет другой, новый взгляд на существующие погодные условия. Дождь немного стих. Он предложил ей на несколько часов отправиться в горы. «Ненадолго, всего на несколько часов,» – услыхал он собственный голос. Поднимаясь вверх, он шел впереди, а спускаясь вниз – позади, любуясь ее стройной фигуркой. Вернувшись в город, они зашли в магазин, он помог ей нести пакеты. Она же читала ему вслух их парный гороскоп на следующую неделю.

* Вечером она зажгла семь свечей, как и каждую субботу. Он наблюдал за ее руками, двигающимися медленно, грациозно. Он прочел благословение, довольно страстно, но без преувеличения, как это делали его отец и дед. «Барух ата Адонай Элоґейну Мелех ґа-олам…» Совершив омовение рук, они поделили скромный ужин. За столом они пели хором, вместе с двумя своими и тремя соседскими детьми. Она согласилась присмотреть за ними этим вечером:

−Симан Тов у мазел Тов.

−Амен.

* Несколько дней спустя он направился в городскую библиотеку с твердым намерением разузнать что-нибудь о климате. В картотеке он искал серьезную, фундаментальную работу, проливающую, так сказать, свет на дождь. «Климат – интегральная система, самая сложная из всех существующих на планете. В структурном отношении она напоминает как человеческий мозг, так и некоторые модели сознания. Ведь именно то, что происходит внутри нас, мы наблюдаем во внешнем мире, как в зеркале.» – гласил первый абзац предисловия к первой попавшейся ему в руки работе. Эта обескураживающая сентенция ни капли не удовлетворила его любопытства. Он пролистал несколько страниц и стал читать дальше в произвольно выбранном месте:

«Динамика поначалу новых явлений, состояний сознания и душевных аномалий, со временем принимающих характер хронических, неоднократно описана психологами, социологами, философами. Для длительных процессов и отклонений от нормы характерны сильные колебания в начале, постепенно стихающие в конце. Система с течением времени стабилизируется, оставляя, однако, в индивидуальном или коллективном бессознательном следы, выражающиеся лишь во все более редких вспышках аффектов, как то: протеста, недовольства, гнева, траура или уныния. Сперва такие эмоциональные всплески часты и сильны, нередки даже приступы отчаяния и безысходности. Последние, как правило, сменяются внутренней или внешней агрессией, непосредственно следующей за потерей надежды. Когда свободных органических ресурсов на выражение сильных чувств не остается, срабатывает инстинкт самосохранения и психическая система медленно, но уверенно приходит в норму, приближается к среднему значению, к компромиссу, чтобы в конце концов уравновеситься. Такое течение напоминает волны на озере, вызванные кораблем, проплывающим поблизости от берега. Человеку, способному мыслить, сравнивать и предвосхищать, очевидно, что волны эти совсем скоро сойдут на нет, возможно прежде, чем корабль исчезнет вдали. Поэтому волноваться, в принципе, нет причин. Процесс натуральной стабилизации, нейтрализации аффектов, к которому, кстати, столь рьяно призывают религии и большинство медитаций, среди людей принято называть смирением. Человеческое существо способно смириться со многими судьбоносными вещами, – с болью, болезнью, даже со смертью. Погода в сравнении с ними являет собой лишь относительно небольшой вызов.»

Желание читать дальше куда-то испарилось. Быть может, ему просто стало лень. Или исследовательского пыла у него осталось совсем немного? Он закрыл книгу, вернул ее на прежнее место и направился домой, погулять с детьми. Под дождем.

* Раз в месяц он посещал психоаналитика. Не потому, что он чувствовал себя психически нездоровым, нет. Также и не потому, что эти посещения помогали ему пересмотреть случившееся, принося тем самым хоть какую-то пользу. Скорее он считал, что у людей его психического склада нынче так принято. На одном из приемов доктор после затянувшейся паузы вдруг спросил его, глядя прямо в глаза: «Вы помните, когда Вы в последний раз чувствовали радость?». Он медлил с ответом, но глаз не отводил. Сделав глубокий вдох, он ответил вопросом на вопрос: «А Вы?»

Доктор молчал.

* Весной он взял себе привычку гулять около озера, в гавани. Он даже подумывал купить подержанную яхту. Плавать и спать на волнах, под дождем, представлялось ему ощущением некого единства стихии. Читая названия лодок и кораблей, его взгляд задержался на одной. «Катерина». Дубовая дощечка, расписанная узорными золотыми буквами, римская антиква. Ему вспомнилась песня капитана Врунгеля: „Как Вы яхту назовете, так она и поплывет…“ Он решил прочесть другие названия. Доминировали женские имена и цветы: Роза, Маргарита, Лилиан, Лолита. Также в порту причалили: Нирвана, Романдия, Дочь покоя, Невозмутимость. Претендующий на полноту набор женщин, чувств и стран, по которым их владельцы истосковались. Некоторые яхты не имели названий. Лишь номера.

IV.

«Есть в дожде откровенье – потаенная нежность.
И старинная сладость примиренной дремоты,
пробуждается с ним безыскусная песня,
и трепещет душа усыпленной природы.
Это землю лобзают поцелуем лазурным,
первобытное снова оживает поверье.
Сочетаются Небо и Земля, как впервые,
и великая кротость разлита в предвечерье.
Дождь – заря для плодов. Он приносит цветы нам,
овевает священным дуновением моря,
вызывает внезапно бытие на погостах,
а в душе сожаленье о немыслимых зорях..».

(Г.Г. Лорка)

* Наблюдая за водоплавающими птицами, он осознал, что в нем умер орнитолог. Он мог часами стоять на берегу, вглядываясь в глаза чаек, уток и лебедей, любуясь переливом их перьев, грацией фигур. Все чаще во взгляде некоторых уток мелькала неуловимая, вечная истина. И иногда ему мерещилось, что птахи эти мудрее людей. Чем дольше он за ними наблюдал, тем больше его смутное предчувствие перерастало в уверенность. Он вспомнил, как однажды студентом посетил семинар по философии, озаглавленный „Способны ли животные размышлять?“ Тогда вопрос казался ему правомерным, сейчас же ответ был очевиден. По крайней мере, птицы на воде были способны не только размышлять, но и существовать так, будто они давно уже, задолго до людей, осмыслили самую суть существования. Ведь в чем еще мог заключаться смысл, если не в следовании потоку, по пути выуживая хлеб? Что еще здесь возможно было бы (или следовало бы?) делать, если не плыть по течению, если не любиться, не вить гнезда и не растить птенцов? Впервые осознав немую мудрость птиц, он испытал легкий шок. Концепция человека как венца творения в одно мгновение была развенчана, свергнута, разрушена в пух и прах.

* Теперь водоплавающие и летающие были ему странно близки. Со временем некоторые стали узнавать его и даже позволяли робкие прикосновения. Интенсивность контакта теплых человеческих ладоней и скользких, холодных перьев птиц заключалась именно в его мимолетности, в одном мгновении, которое не могло, да и не должно было иметь продолжения. В часы заката он кормил птиц слегка зачерствевшим батоном, хлеб быстро размокал в воде. Эта тихая близость уток и лебедей была самой глубокой составляющей его монотонного быта.

* Однажды, гуляя около полудня под мелким дождем, он заприметил двух уток, самца и самку, пытающихся согреться на камнях. Самка тихонько дремала, спрятав голову в перья, а самец, отвернувшись от озера, внимательно разглядывал случайных прохожих. Он присел на расстоянии нескольких шагов и пристально вгляделся в утиный глаз. Застыв в этой позе, он провел так несколько минут. Казалось, птица желала понять его не меньше, чем он желал понять птицу. В ее немом ожидании, в нейтральности позы сквозил неподдельный интерес к человеческой сути. Интерес, которого он никогда не встречал в глазах другого человека.

Отведя наконец взгляд, он заметил, как вдали исчезает корабль, полный иностранных туристов. Если бы он пригляделся внимательнее, то увидел бы, как люди в эйфории пожирают сладкую вату, машут флагами и пытаются с помощью фотоаппаратов увековечить друг друга на сухом пятачке под навесом, на фоне капитанской рубки. Ему вспомнилось, что и сам он чужеземец. Причем везде, можно было бы сказать, ‚чуждый миру‘.

* В тот вечер, вернувшись домой, он принял холодный душ и приготовил двойной эспрессо. Она хлопотала на кухне, ведомая обычной суетой. Он отвлек ее неожиданным вопросом, заданным какбы в лоб, врасплох, чересчур спонтанно:

−Ты не задумывалась о третьем ребенке?
Она встрепенулась. Он продолжал:
−Нам необходимо больше движения. Нужно куда-то двигаться, развиваться, идти в каком-то направлении. Но я тоже точно не знаю, куда…
Она неспешно вытерла руки кухонным полотенцем. Глубоко заглянула ему в глаза:
– Куда мы идем? Чего мы ожидаем? Что ожидает нас? – В ее устах эти вопросы прозвучали несколько монотонно и напомнили ему цитату Эрнста Блоха. Он притих.

−Бывает, что по ночам я не могу уснуть, – продолжала она. – Тогда я задаюсь вопросом о том, как будет воспринимать мир под вечным дождем маленький человечек. Ребенок, который со временем станет взрослым, но которому, однако, не суждено будет увидать ни по-настоящему ясного солнца, ни чистого, безоблачного неба…

Казалось, она говорила навзрыд, хотя со стороны выглядела расслабленной. Он стоял рядом, на расстоянии не более трех шагов, и не мог распознать, откуда приходит ритмичный стук – то ли дождь, моросящий по крыше, то ли так странно бьются их сердца. Он недолго обдумывал сказанное ею. Его голос прозвучал ровно, размеренно, нейтрально:

− Я думаю, что на внутренний мир и восприятие новорожденного дождь особенно не повлияет. Может статься, что оно будет даже менее меланхоличным, чем наше с тобой. Скука, сухая и пассивная скука, возможно, будет преобладать в его видении жизни, или даже определять ее ход. Но, скорее всего, человеку, рожденному под дождем, просто не дано будет счастья или несчастья прочувствовать дождь так, как его чувствуем мы. Однако, даже если отнюдь, что мешает нам поставить эксперимент? Кроме того… Кроме, того дождь в любой момент может перестать.

Она отвела глаза. Взглянула в окно. Ей было холодно. Она прижалась к теплой батарее и тихо спросила:
− Почему ты так считаешь? Почему дождь в любой момент может перестать?
− Потому что то, что началось столь внезапно, может так же неожиданно прекратиться.

Против этого нечего было возразить. Она улыбнулась. Она помолчала. Углубившись в свои мысли, глядя через окно на тротуар, она наблюдала, как тяжелые серебряные капли вдребезги разбивались об асфальт. Он стоял позади и нежно поцеловал ее в затылок. Он спросил:

−Что ты чувствуешь?
И она ответила:

−Ничего.

* Он коснулся ее руки. Они сели за стол. После ужина молча уложили детей и сами отправились в постель.

Внешне все прошло как всегда: закрытые двери, открытые рты, обнаженные тела. Нежные ласки, грубые ласки. Оргазм, накативший внезапно, вдруг, отрывочно, как судорога. Он излился в нее, ритмично дрожа, точь-в-точь как дождь за окном…

* Он сознавал, как сильно изменились их миры за то время, пока они были знакомы. Первого ребенка они зачали, окрыленные сильной взаимной влюбленностью, будто прислушиваясь к наслаждению в тишине, к Зову свыше. Второе зачатие было результатом их крепких, зрелых отношений. Оно вытекало из достатка, из переизбытка взаимных чувств. Это происходило утром, под открытым небом, в саду его матери. Их сладостным, искренним стонам вторили птицы. Третий ребенок оказался плодом затяжного дождя и того настроения или состояния души, которое было с ним прочно связано. Чтобы не слышать стука капель о жестяной подоконник, он встал и включил музыку, второй фортепианный концерт Рахманинова. Теперь ее тихого, глубокого дыхания ему тоже не было слышно.

* Засыпая в блаженной неге, он вслушивался в стремительные фортепианные пассажи и в звон колоколов, будто призывающих к какой-то фатальной неизбежности. В полудреме он размышлял над вопросом, заданным ею на досуге, и над словами, которые сам произнес в ответ.

* Детям, рожденным под дождем, вечный дождь представится чем-то самим собой разумеющимся. Ясная, солнечная, сухая погода, напротив, покажется им легендой. Они, возможно, будут способны лишь мысленно воспринять ее в виде истории, рассказанной взрослыми. Вечный дождь будет прописан в их генах, отпечатан в их душе раз и навсегда. Дождь для них – простой фон для остального бытия, который невозможно исключить из экзистенциальной сопричастности, – что-то вроде наличия тела, пространства, времени. Поэтому они никогда не удивятся ему. Дождь не вызовет у них никаких чувств или душевных терзаний, они попросту воспримут его как должное.

И город под дождем тоже никогда не будет для них иным. Скорее, наоборот, они удивятся, если дождь когда-нибудь пройдет, лужи высохнут, а небо просияет, совсем очистившись от облаков. Это представится им тогда чем-то невероятным, вроде второго пришествия Христа. Или странным явлением из детской сказки, внезапно ставшим «реальностью».

You must be logged in to post a comment.